я ей рассказывал как вы добры а она говорила что это очень хорошо

geometric 1732847 1920 Рейтинг Топ 10

Я ей рассказывал как вы добры а она говорила что это очень хорошо

Настоящий роман был напечатан отдельными повестями в «Современнике» 1849, 1850 и 1851 годов. Это раздробление имело свои неудобства: общая идея романа и развитие и изменение характеров, представляясь по частям, не были вполне ясны и не производили цельного впечатления. Издавая ныне этот роман вполне, я считаю нужным сказать несколько слов о цели, с которой он был задуман, и моем взгляде на ее исполнение. Автор разбора сочинений Пушкина (в «Отечественных записках») заметил, что Онегин и Печорин составляют один тип и что характер Печорина есть тот же характер Онегина, изменившийся при последовательном развитии. Это замечание, по моему мнению весьма справедливое, дало мне мысль проследить дальнейшее развитие типа героев своего времени, имевшего еще и в нашем своих представителей. Вот цель, с которой я задумал Тамарина. Характер этот, породивший столько разнородных толков, требует объяснения. Поэтому я обращаюсь к его первообразам.

Евгений Онегин был верный список молодых людей, героев тогдашнего времени, список, сделанный рукой гениального художника, каков был Пушкин. Успех его был огромен, как успех превосходного литературного произведения, но он не имел влияния на действительную жизнь — он не произвел Онегиных или подражателей Онегина в обществе, да и не мог этого сделать, потому что Онегины были и без того, потому что пушкинский Онегин был не оригинал, а только художественно верный портрет действительности. Не таков был Печорин.

Лермонтов в предисловии к своему роману говорит про Печорина: «Это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии». Так задумал Печорина Лермонтов, но, создавая его, он увлекся своим героем и поставил его в … поэтическом полусвете, который … придал ему ложную грандиозность. Критика и позднейшее здравомыслящее поколение поняли эту ошибку и свели Печорина с пьедестала, на который поставил его автор; но иначе поняло его большинство его современников. Ослепленное ярким эффектом красок и искусной драпировкой героя, это большинство увлеклось им и, вместо того чтобы увидеть в нем образец своих недостатков, … стало ему подражать. От этого, в противоположность Онегину Пушкина, который был портретом с действительных Онегиных, Печорин Лермонтова сделался оригиналом, породивших Печориных в обществе. И не близорукая бездарность составляла (теперь уже можно говорить в прошедшем) этот класс действительных Печориных. Люди с умом сильным, с душой, жаждущей деятельности, но не умевшие найти полезного и благородного приложения этой деятельности, увлеклись печоринством. Оно было по ним; оно успокаивало их неугомонное самолюбие, давало пищу их бессильной энергии: оно помогало им обманывать самих себя. С этих-то действительных Печориных писан мой Тамарин — тип замечательный и интересный, имевший свое блистательное время, когда и сам он, и другие верили в его искренность, и доживший в наших глазах до полного и горького разочарования. Описать то и другое, показать обществу и человеку, как они добродушно обманывались, и показать разоблачение этого обмана — вот в чем была моя задача; вот отчего упрек в сходстве с Печориным первым повестям этого романа. Но гораздо менее справедлив другой высказанный мне упрек, что я увлекся моим героем и описывал его с любовью, которой он не заслуживает. Нет, я не увлекся им, потому что разоблачил его из того ложного наряда, в который он эффектно драпировался; я показал ложь этой драпировки ему самому и тем, которые простодушно верили ей, но я описывал его с любовью, как люблю всех добрых лиц моих рассказов. Я не сатирик, который смотрит на все с исключительной точки зрения насмешки, и не оптимист, который видит во всем одну хорошую сторону, я заблуждаюсь там, где постановка лица вводить в заблуждение его окружающих, и разуверяюсь там, где яркий свет обличает в их глазах обман ложной обстановки. Я не ставлю перед читателем сразу моих героев, так как они есть, но показываю их так, как они кажутся. Может быть, от этого мои действующие лица теряют голую и холодную верность своей натуре, но они выигрывают в живости, теплоте и искренности описания. Я, может быть, ошибаюсь, но это мой личный взгляд.

С этой точки зрения странно было требовать, чтобы простодушный (и как рассказчик, не вполне выдержавший свой характер) Иван Васильич и деревенская девочка Варенька не заблудились в ошибочном понимании Тамарина. Еще было бы страннее, если бы я и самого Тамарина заставил в своих же записках смеяться над собою и рассказывать, как он морочит почтенную публику; тогда как весь его характер состоит именно в том, что он сам в себе обманывается. От этого-то он и заслуживает сожаление и участие, а не насмешку; от этого-то я и говорю, что описывал его с любовью, как люблю всех добрых лиц моих рассказов. Припомните, что Пушкин заставил сказать своему Онегину одну даму:

«Но вы совсем не так опасны, И знали ль вы до сей поры, Что просто очень вы добры».

И таким действительно понимал Пушкин своего Онегина. От этого и Тамарин в конце своих записок является просто добрым человеком, каким он и есть в самом деле.

Что касается до Иванова, то это не противоположность Тамарина, как некоторые думают, а более современный и близкий нам тип, как я его понимаю. Он у меня очерчен настолько, насколько был нужен для Тамарина, и, если характер этот несколько сух и беден поэтической стороной, то тем не менее, я полагаю, верен действительности.

Писатель, издающий в свет свое сочинение, ставится в невыгодное положение, если молча выслушивает толки и суждения о своем произведении и не отвечает на них. Поэтому я счел нужным высказать свой взгляд на предлагаемый роман. Верен ли этот взгляд и каково выполнил я свою задачу, об этом уж не мне судить.

(Рассказ Ивана Васильевича)

Весной 184* года я возвратился благополучно в свое родовое Редькино, которое, по домашним обстоятельствам, ездил перезакладывать в Московский опекунский совет. Вечером за самоваром, который был подан часом позже обыкновенного, потому что моя Марья Ивановна рассматривала и примеривала чепцы да уборы, привезенные мной с Кузнецкого моста, я наслаждался семейным счастьем. В саду перед окнами мои четверо мальчишек пересматривали и рвали книжки с картинками, отнимали у сестры куклы, кричали и возились, несмотря на присутствие двух нянек, которые сидели в пяти шагах. Я, куря трубку, любовался ими, допивал третий стакан чаю, пускал колечки из дыму и слушал жену, которая, отобрав от меня нужные сведения о моей московской жизни, рассказывала свои домашние распоряжения, вновь открытые ею мошенничества по имению, меры исправления и, наконец, жизни и приключения наших соседей. Перебрав по косточкам старых знакомых, очередь дошла до новых; я стал внимательнее.

— В Рыбное приехал, — говорила Марья Ивановна, — новый помещик Тамарин, франт, говорят, такой. Я его еще не видела… Ведь ты его знаешь?

— А! Сергей Петрович приехал! Давно пора; ведь уж два года, как умерла покойница Анна Игнатьевна; я с ним познакомился еще зимой в N. по случаю размежовки, и еще тогда говорил, что надо ему побывать в Рыбном. Насилу послушался!

— Как же, так он тебя и послушался! Большая нужда ему, что в деревне обворовывают! Приехал бы он за этим, если б не было Лидии Петровны!

— А! И Лидия Петровна здесь?

— Здесь, уж недели две, как с мужем притащилась; он старик, а ей лет двадцать пять; такая хорошенькая. Нездорова, говорит, нужен сельский воздух. Невидаль — сельский воздух, будто в Петербурге воздуху нет!

— Как же, матушка! Известно, сельский воздух очень здоров, в книгах пишут и все говорят!

Источник

Текст книги «Маленький лорд Фаунтлерой»

malenkiy lord fauntleroy 72917

Автор книги: Фрэнсис Бёрнетт

Жанр: Детская проза, Детские книги

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

– А вы о ней не скучаете? – спросил он.

– Я с ней не знаком, – ответил граф довольно хмуро.

– Знаю, – сказал Фаунтлерой, – и это-то меня и удивляет. Она мне не велела ни о чем вас расспрашивать, и я не стану, но иногда, знаете, не могу не думать об этом, это меня совсем сбивает с толку. Но я не стану вас расспрашивать. Когда мне бывает уж очень грустно без нее, я смотрю в окошко и каждый вечер между деревьями ищу огонек ее домика. Когда совсем стемнеет, она ставит свечку на окно, я вижу издали огонек и понимаю, что это значит.

– Что же это значит? – спросил дед.

– Это значит, что она говорит мне: «Прощай, да хранит тебя Бог, спи спокойно!» – она всегда так говорила, когда мы жили вместе. А утром она говорила: «Да хранит тебя Бог на весь день!» – и Бог меня всегда хранил…

– Конечно, я в этом не сомневаюсь, – сухо заметил граф.

Он сдвинул свои густые брови и так долго и пристально смотрел на мальчика, что тот невольно задал себе вопрос, о чем мог думать дед…

Глава IX
Жилища бедных

Знакомство с внуком заставило графа Доринкорта задуматься над такими вопросами, которыми он прежде совсем не интересовался, и все они так или иначе имели прямое отношение к Цедрику. Гордость была отличительной чертой его характера, и в этом отношении он был вполне удовлетворен мальчиком. Благодаря внуку он нашел новый интерес в жизни. Ему доставляло удовольствие показывать всем своего наследника. Известны были огорчения, принесенные ему сыновьями; приятным торжеством было поэтому для него показывать нового лорда Фаунтлероя, который никого не сможет разочаровать. Ему хотелось, чтобы не только Цедрик, но и другие поняли все преимущества его блестящего положения. Он строил планы насчет его будущего, искренно желая, чтобы внук ни в чем не походил на него. Одна мысль, что этот прелестный ребенок узнает когда-нибудь о том, что его любимый дедушка еще недавно был известен под именем «злого графа Доринкорта», доставляла ему много мучений. Иногда под влиянием новых ощущений он даже забывал о своей подагре, и пользующий его врач с удивлением замечал, что здоровье его заметно улучшается, чего он никак не ожидал. Может быть, граф поправлялся оттого, что теперь время для него проходило гораздо быстрее – ему было о чем подумать, помимо своих немощей и болезней.

Читайте также:  чем неправду говорить лучше молчать смысл

В одно прекрасное утро окрестные жители были поражены, увидев, что маленький лорд Фаунтлерой едет на своем пони не с Вилькинсом, а с другим спутником, сидевшим на высокой серой лошади: это был не кто иной, как сам граф. Мысль о такой поездке принадлежала Фаунтлерою. Собираясь сесть на пони, он задумчиво сказал деду:

– Мне очень хочется, чтобы вы поехали со мной. Когда я уезжаю, мне грустно оставлять вас одного в таком громадном замке… Поедемте вместе!

Через несколько минут в конюшнях царило полнейшее смятение, вызванное приказанием оседлать для графа Селима. После этого Селима седлали почти ежедневно, и наконец все привыкли видеть высокого седого всадника на серой лошади, ехавшего рядом с гнедым пони маленького лорда. Эти совместные прогулки верхом среди зелени и по дорогам еще более сближали друзей. Старику приходилось выслушивать много рассказов про Милочку и ее жизнь. Во все время пути Цедрик весело болтал. Он обладал таким счастливым характером, что трудно было найти более милого товарища. Часто граф слушал молча, наблюдая за радостным, сияющим личиком. Иногда он приказывал своему молодому спутнику пустить пони в галоп, с гордостью и удовольствием в глазах следил за бесстрашным и ловким мальчиком. Когда же после такой быстрой скачки Цедрик, смеясь и размахивая шапкой, снова возвращался к графу, то чувствовал всегда, что в лице деда он имеет искреннего и любящего друга.

Из рассказов внука граф между прочим узнал, что его невестка не вела праздной жизни; да и до того ему стало известно, что все бедные в окрестностях уже хорошо знали ее, и когда болезнь, горе или нищета посещали какой-нибудь дом, то у дверей его всегда можно было видеть маленькую колясочку миссис Эрроль.

– Знаете, – сказал однажды Фаунтлерой, – куда бы она ни приходила, ее всегда приветствуют словами: «Да благословит вас Бог!» В особенности ее любят дети, многие девочки приходят к ней на дом, и она учит их шить. Она говорит, что чувствует себя теперь богатой и ей хочется помогать бедным.

Графу было отнюдь не неприятно узнать, что мать его наследника выглядит такой юной и прекрасной и ведет себя как настоящая леди, что она популярна среди бедных. Но нередко он тем не менее ревновал ее к мальчику, видя, с какой нежною любовью тот относится к ней.

Графу хотелось бы всецело владеть сердцем внука и не знать соперников.

В это утро он остановил свою лошадь на пригорке и указал хлыстом на широкий красивый ландшафт, расстилавшийся перед ними.

– Ты знаешь, что вся эта земля принадлежит мне? – спросил он Фаунтлероя.

– Неужели? – удивился Фаунтлерой. – Как это много для одного человека, и как тут красиво!

– А знаешь ли, что когда-нибудь все это и многое другое будет принадлежать тебе?

– Мне?! – воскликнул Фаунтлерой несколько испуганно. – Когда же?

– Когда я умру, – ответил дед.

– Ну, тогда мне ничего не нужно, – сказал Фаунтлерой. – Я не хочу, чтобы вы умирали.

– Это очень любезно, – ответил сухо граф. – И все-таки это будет когда-нибудь твое и ты будешь графом Доринкортом.

Маленький лорд Фаунтлерой на несколько минут глубоко задумался и молча глядел на широкие равнины, на окруженные зеленью фермы, на прекрасные рощи и луга, на всю эту живописную местность, среди которой из-за деревьев подымалась серая величественная башня огромного замка. Затем он слегка вздохнул.

– О чем ты думаешь? – спросил граф.

– Я думаю о том, – ответил Цедрик, – какой я еще маленький, и о том, что мне говорила Милочка.

– Что же она тебе говорила?

– Она говорила, что быть богатыми не так легко и что, когда у кого-нибудь так много всего, ему легко забыть, что другие не так счастливы… Она говорила, что богатые должны стараться всегда помнить об этом. Я ей рассказывал, как вы добры, а она ответила мне, что это очень хорошо, потому что у графов много денег и влияния, и если граф думает только о своих удовольствиях и никогда не думает о людях, живущих на его земле, у них может быть много горя, которое он мог бы устранить, – а ведь этих людей так много, и это было бы так грустно. Вот я смотрю на все эти хижины и думаю: как я узнаю о нуждах бедных людей, когда буду графом? Скажите, дедушка, как вы сами об этом узнаете?

Старый граф решительно не мог ответить на этот вопрос, так как все его знакомство с фермерами состояло лишь в донесениях управляющего о том, кто из них аккуратно платит аренду и кого следует выселить за недоимки.

– Об этом знает Невик, – ответил граф, покручивая нетерпеливо свои седые усы и с видимым смущением поглядывая на внука. – Поедем-ка лучше домой, – прибавил он, – а когда ты станешь графом, постарайся быть лучше меня…

На обратном пути он не проронил ни одного слова. Ему казалось совершенно невероятным, что он, никогда никого не любивший, мог так сильно привязаться к этому маленькому мальчику. Сперва он просто гордился красотой и смелостью внука, но теперь в его чувстве было что-то другое, кроме гордости. Иногда он глухо и сухо посмеивался про себя, думая о том, как приятно ему видеть мальчика около себя и слышать его голос, как хотелось бы ему, чтобы внук полюбил его и был о нем хорошего мнения.

– Я просто выживший из ума старик, – говорил он сам себе, но в то же время сознавал, что это не так. И если бы он решился быть искренним с самим собой, он, пожалуй, должен был признать, что во внуке ему невольно нравились именно те черты характера, которыми он сам никогда не обладал: искренность, правдивость, нежность, доверчивость, не допускающая мысли о существовании зла.

Спустя неделю после этой прогулки Цедрик, вернувшись от матери, вошел в библиотеку с задумчивым и озабоченным лицом. Он вскарабкался на кресло с высокой спинкой, на котором сидел в день своего приезда, и некоторое время смотрел на тлеющие в камине угли. Граф молча следил за ним и ждал, что он скажет. Было очевидно, что Цедрик чем-то озабочен. Наконец, он поднял голову и спросил:

– Все ли известно Невику о том, как живется здесь людям?

– По крайней мере, это его обязанность. А разве есть какие-нибудь упущения?

Как это ни странно, но теплое участие, с которым Цедрик относился к фермерам, особенно занимало и трогало его. Сам он, конечно, никогда ими не интересовался, но ему нравилось, что при всей своей детской наивности маленький лорд среди своих игр и всяческих удовольствий никогда не забывал бедных и обездоленных людей.

– Здесь есть одно ужасное место, – сказал Фаунтлерой, глядя на деда широко открытыми, полными ужаса глазами. – Милочка сама видела – это в конце имения. Дома там понастроены один подле другого, они почти совсем развалились, в них едва можно дышать, и всюду страшная бедность. Часто люди умирают, болеют лихорадкой, у них дети; немудрено, что от такой нищеты люди делаются злыми и жестокими. Это хуже, чем у Микеля и Бриджет. Дождь протекает сквозь крышу! Милочка была там у одной женщины и потом не позволила мне подходить к ней, пока не переоделась. Слезы текли у нее по щекам, когда она рассказывала мне об этом.

Слезы навернулись на глазах мальчика, но он улыбнулся и добавил:

– Я сказал ей, что вы ничего об этом не знаете и что я сам расскажу вам обо всем…

С этими словами он соскочил со стула и подошел к графу:

– Вы можете все уладить, как уладили с Хиггинсом. Вы ведь всегда помогаете всем. Я ей сказал, что вы уладите и что Невик, вероятно, забыл доложить вам об этом.

Граф посмотрел на маленькую руку, лежащую на его колене. Нет, Невик не забыл доложить ему – он не раз напоминал графу об отчаянном положении фермеров, живущих на окраине имения. Он не раз докладывал ему и о сырости домов, и о разбитых окнах, и о худых крышах, и о лихорадке, свирепствующей там постоянно. Мистер Мордант со своей стороны так же красноречиво описывал ему всю эту нищету, но в ответ получал от графа одни только резкости. Однажды, во время особенно сильного приступа подагры, он объявил настоятелю, что чем скорее перемрут все обитатели «Графского двора» и будут похоронены пастором, тем будет лучше для него. На этом все разговоры кончились. Но теперь, при взгляде на внука, на его открытое, милое, серьезное личико, ему вдруг стало совестно – и за «Графский двор», и за самого себя.

– Вот как! Ты, видно, хочешь сделать из меня строителя образцовых ферм – так, что ли? – сказал граф и нежно потрепал маленькую ручку.

– Их надо срыть до основания. Милочка так и говорит, – с большой горячностью говорил Фаунтлерой. – Пойдемте завтра и велим разобрать все дома. Все люди будут очень счастливы, когда увидят вас, – они поймут, что вы пришли к ним на помощь. – Глаза мальчика горели, как звезды.

Граф встал и положил руку на плечо ребенка.

– Пойдем сперва на террасу, – сказал он, усмехаясь, – походим и вместе обсудим все дело.

Они стали ходить взад и вперед по широкой каменной террасе, как это всегда делали в теплые вечера. Прислушиваясь к словам мальчика, граф не раз усмехался, задумывался, но казался довольным и не снимал руки с плеча своего маленького собеседника.

Читайте также:  что лучше социализм или демократия

Глава Х
Граф встревожен

Сказать правду, миссис Эрроль обнаружила много огорчительного, помогая беднякам поселка, издали казавшегося столь живописным. Вблизи картина резко менялась. Она нашла здесь праздность, бедность и невежество, тогда как здесь могли бы царить производительный труд и всеобщее благополучие. Она убедилась, что местечко Эрльборо является одним из беднейших и худших в округе. Мистер Мордант не раз говорил ей о своих тщетных усилиях помочь беднякам, и она вскоре убедилась в справедливости его слов. Желая угодить графу, управляющие обыкновенно старались замалчивать нищету арендаторов, благодаря чему год от году все приходило в еще больший упадок.

Что же касается до «Графского двора», то один лишь вид его полуразвалившихся домов и жалкого, болезненного и нерадивого населения возбуждал негодование. Недаром миссис Эрроль содрогнулась при виде такого упадка и такой всеобщей нищеты. Подобная бедность казалась в деревне еще более ужасной, чем в городе. Ей все же думалось, что все это поправимо. Глядя на худых, изнуренных детей, растущих среди бедности и порока, она вспоминала о своем мальчике, который жил в громадном великолепном замке, окруженный заботливым уходом, не зная ни в чем отказа и не видя ничего, кроме роскоши и довольства. Ивдруг в ее добром сердце зародилась счастливая мысль. Как и другие, она давно заметила, что мальчик пользуется любовью деда и что старик ни в чем ему не отказывает.

– Граф готов исполнить каждое желание Цедрика, – сказала она однажды священнику. – Отчего бы нам не использовать это чувство на благо другим? Я постараюсь, чтобы это удалось.

Миссис Эрроль хорошо знала доброту и отзывчивость Цедрика, а потому нарочно подробно рассказала ему о бедности фермеров, вполне уверенная, что он передаст ее слова деду, и надеясь, что кое-какая польза от этого получится.

Надежды эти осуществились, как ни странно. Сильнее всего влияло на графа полное доверие к нему внука. Мальчик был глубоко убежден, что дедушка всегда поступает великодушно и справедливо, и старику, конечно, не хотелось разубеждать его в этом. Для него казалось новым, что на него смотрят как на идеал благородства, а потому граф побоялся бы сказать своему любимому внуку: «Я грубый эгоистичный старый негодяй, ни разу в жизни не поступивший великодушно и никогда не думавший о горе и несчастье своих ближних» или что-нибудь вроде этого. Он так привязался к этому хорошенькому ребенку, что ради него готов был даже решиться на доброе дело. Поэтому он тотчас же послал за Невиком, долго беседовал с ним и наконец повелел уничтожить все старые лачуги и выстроить на том же месте новые дома.

– Это желание лорда Фаунтлероя. Он полагает, что это улучшит имение, – сказал сухо граф. – Можете сообщить фермерам…

При этих словах он взглянул на маленького лорда, который, лежа на ковре, играл с Дугалом. Огромная собака сделалась постоянным спутником мальчика и следовала за ним всюду, степенно ступая, когда он ходил пешком, и величественно припрыгивая за лошадью, когда он ездил верхом.

Фермеры, а также и все в городе, конечно, сейчас же узнали о предполагавшихся улучшениях. Сначала многие не хотели этому верить, но когда явился целый отряд рабочих и начали ломать старые лачуги, то люди поняли, что маленький лорд Фаунтлерой действительно пришел к ним на помощь и что благодаря его невинному вмешательству будет наконец улучшено вопиющее положение «Графского двора». Он был бы очень удивлен, если бы услышал, как все расхваливали его и как много ждали от него, когда он вырастет. Но он даже и не подозревал об этом. Мальчик жил счастливой, беспечной, детской жизнью: бегал по парку, гоняясь за кроликами, лежал на траве под деревьями или на ковре в библиотеке, читая занимательные сказки, беседуя о них с графом или рассказывая их матери; писал длинные письма мистеру Гоббсу и Дику, отвечавшим ему в свойственной им оригинальной манере, и катался верхом рядом с дедушкой или в сопровождении Вилькинса. Он замечал не раз, как люди долго смотрели на него и приветливо кланялись, но он предполагал, что такое внимание главным образом относилось к его дедушке.

– Они вас так любят! Видите, как они радуются, когда вы проезжаете, – сказал он как-то, с радостной улыбкой взглянув на графа. – Я надеюсь, меня когда-нибудь будут так же любить. Как, должно быть, приятно, когда вас все любят!

Мальчик искренно гордился тем, что был внуком такого доброго и уважаемого человека.

Когда начали строить новые дома, он вместе с графом часто ездил в «Графский двор» следить за работами, которые его очень интересовали. Он слезал обыкновенно со своего пони, подходил к рабочим, знакомился с ними, расспрашивал их о том, как строят дома и кладут кирпичи, и подробно рассказывал им об Америке. После нескольких таких бесед он мог уже объяснить деду, как обжигаются кирпичи.

– Меня всегда интересуют подобные вещи, – говорил он, – потому что мало ли что может случиться в жизни.

После его отъезда рабочие обычно много говорили о нем и добродушно посмеивались над некоторыми его выражениями. Но в душе они его любили и невольно любовались его оживленным личиком, когда он, стоя между ними, весело болтал, засунув руки в карманы и сдвинув шапку на затылок.

– Славный мальчуган, – говорили они, – какой умный и вместе с тем простой, в нем совсем нет чванства.

По возвращении домой они рассказывали о нем своим женам, и те в свою очередь передавали рассказы другим, так что вскоре все более или менее знали маленького лорда Фаунтлероя и убедились, что «злой граф» наконец на старости лет привязался к кому-то и эта привязанность согрела его жестокое, озлобленное старое сердце.

Но никто все-таки не подозревал, до какой степени изо дня в день дед привязывался к внуку – к этому единственному существу, верившему в него. Он только и думал что о будущности Цедрика, представлял его себе красивым взрослым юношей, вступающим в жизнь и сохранившим нежное сердце и способность вызывать общую любовь. И невольно он задавал себе вопрос, что станет мальчик делать и на что употребит свои способности? Глаза графа часто с любовью останавливались на мальчике, когда тот лежал на ковре с книгой в руках, и в душе его зарождалось теплое чувство к этому милому ребенку. «Какой способный и умный мальчик!» – думал он.

Старик ни с кем не говорил о своих чувствах к Цедрику. При других он обыкновенно упоминал о нем с неизменной угрюмой усмешкой, но Фаунтлерой тем не менее скоро понял, что дедушка горячо любит его и всегда доволен его присутствием. Поэтому он постоянно садился рядом с ним, каждый день ездил с ним в экипаже, катался с ним верхом или гулял вечером на террасе.

– Вы помните, – сказал однажды Цедрик, лежа на ковре с книгой в руках, – вы помните, что я вам сказал в день моего приезда? Я говорил, что мы будем большими друзьями… Не правда ли, трудно быть лучшими друзьями, чем мы?

– Да, кажется, мы хорошие приятели с тобой, – ответил граф. – Поди-ка сюда! – Мальчик вскочил и быстро подошел к нему. – Не желаешь ли ты чего-нибудь? Подумай, чего тебе недостает?

Мальчик вопросительно вскинул на деда свои темные глаза.

– Ну, в чем же дело? – повторил лорд. – Чего тебе недостает?

– Милочки… – был ответ.

Старый граф поморщился.

– Но ты видишься с ней почти каждый день, – возразил он. – Разве тебе этого не достаточно?

– Раньше я ее видел целый день. Она целовала меня, когда я ложился спать, а утром, вставая, я уже видел ее около себя, и мы сразу, не ожидая, могли рассказывать друг другу разные вещи.

С минуту дед и внук молча смотрели друг на друга. Потом брови графа сердито нахмурились, и он спросил:

– Ты никогда не забываешь о матери?

– Никогда, – ответил Фаунтлерой, – и она тоже меня не забывает. Я ведь не мог бы забыть вас, если бы не жил с вами. Я думал бы о вас еще больше.

– Честное слово, это правда, – сказал граф, пристально глядя на Цедрика.

Чем сильнее старик привязывался к ребенку, тем больше ревновал его к матери.

Но в скором времени ему пришлось испытать такие новые волнения, что он почти забыл свою прежнюю ненависть к невестке. Все это случилось самым неожиданным образом. Однажды вечером, незадолго до окончания построек в «Графском дворе», в Доринкорте был большой званый обед. Давно уже не бывало такого собрания в замке. За несколько дней до этого приехали сюда сэр Гарри Лорридэль и жена его леди Лорридэль, единственная сестра графа; приезд их явился настоящим событием для всего населения имения. Колокольчик в лавке миссис Диббль принялся звонить без умолку, так как всем было известно, что леди Лорридэль, выйдя замуж тридцать пять лет тому назад, всего только раз посетила брата в Доринкорте. Это была красивая старая женщина с седыми волосами и ямочками на румяных щеках. Необычайно добрая, она ни в чем не сочувствовала своему брату, решительно не одобряла его поведения и однажды, откровенно высказав ему свое мнение, так рассердилась на него, что с тех пор перестала приезжать в замок.

За это время ей приходилось слышать много самых нелестных отзывов о старом графе. Она узнала, как он дурно обращался с женой, как он не любил своих старших детей, на которых не обращал никакого внимания и которыми, конечно, не мог гордиться. Этих двух племянников, Дэвиса и Морица, леди Лорридэль никогда не видала. Только младший из них, Цедрик Эрроль, красивый юноша восемнадцати лет, явился однажды в Лорридэль-Парк и объявил ей, что желает лично познакомиться с тетей Констанцией, о которой много слышал от своей матери. Леди Лорридэль сразу полюбила его, уговорила остаться на несколько дней, ласкала, баловала и восхищалась его красотой, умом и веселым характером. Она надеялась видеть его у себя не раз, но, к сожалению, надежда эта не осуществилась, так как старый граф, рассерженный этим визитом, навсегда запретил сыну бывать у тетки. С тех пор леди Лорридэль всегда с нежностью вспоминала о нем, и хотя не одобряла его женитьбы на американке, но тем не менее не сочувствовала отношению старого графа к сыну, от которого он отказался и которого лишил наследства. Потом до нее дошли известия о смерти всех трех племянников, и наконец совсем недавно она узнала о существовании маленького сына капитана, которого дед, за неимением других наследников, вызвал теперь из Америки.

Читайте также:  чем айфон хуже блэкберри

– Вероятно, для того, чтобы испортить его, как остальных, – сказала она мужу, – если только влияние матери не пересилит дурного влияния деда.

Но когда она услыхала, что мать Цедрика разлучена с ним, она пришла в такое негодование, что едва могла говорить.

– Это позор, Гарри, – сказала она мужу. – Подумай только: отнять маленького ребенка у матери и заставить его жить с таким человеком, как мой брат! Старый граф или будет жесток с мальчиком, или избалует до того, что превратит его в маленькое чудовище. Я бы написала брату, если бы из этого мог выйти какой-нибудь толк.

– Не будет толку, Констанция, – сказал сэр Гарри.

– Конечно, не будет, – отвечала она. – Я слишком хорошо знаю его сиятельство графа Доринкорта. Но все же это возмутительно!

Не только бедняки и фермеры слышали о маленьком лорде Фаунтлерое; о нем слышали и другие. Слухи о его красоте, уме и растущем влиянии на деда распространились далеко за окрестности Доринкорта. О нем говорили за обеденным столом, дамы жалели его молодую мать и расспрашивали, действительно ли мальчик так красив, как о нем говорили, а мужчины, знавшие графа и его привычки, от души смеялись над верой мальчугана в доброту его сиятельства. Сэр Томас Эш из Эшен-Голла, будучи однажды в Эрльборо, встретил графа с внуком верхами и остановился, чтобы пожать руку лорду и выразить ему свое удовольствие по поводу его цветущего вида.

– И знаете ли, – говорил он впоследствии, рассказывая об этой встрече, – старик выглядел гордым, как индейский петух; да я, право, и не удивляюсь этому: более красивого мальчика, чем его внук, я никогда не встречал. Он прям, как стрела, и сидел в седле как настоящий кавалерист.

Так мало-помалу эти слухи дошли и до леди Лорридэль; она слышала о Хиггинсе, о хромом мальчике, о постройке новых домов и о многих других удивительных вещах; в конце концов она так заинтересовалась мальчиком, что захотела непременно лично познакомиться с ним. Она начала придумывать, как бы устроить эту встречу, как вдруг совершенно неожиданно получила письмо от брата с приглашением приехать в Доринкорт.

– Просто непостижимо! – воскликнула она. – Я слышала, положим, что с приездом мальчика в замке творятся чудеса, а теперь начинаю этому верить. Говорят, брат его обожает и ни на минуту не расстается с ним. А как он гордится им! Я положительно уверена, что он хочет показать его нам. – И она поспешила принять приглашение.

Было уже поздно, когда они с сэром Гарри приехали в замок Доринкорт, и леди Лорридэль, не повидав даже брата, сразу прошла к себе в комнату. Переодевшись к обеду, она вошла в гостиную, где стоял перед камином граф, высокий величавый старик, а рядом с ним маленький мальчик в черном бархатном костюме с белым кружевным воротником. Мальчик посмотрел на нее такими ясными, приветливыми глазами и все его милое личико озарилось такой очаровательной улыбкой, что она чуть не вскрикнула от удовольствия и удивления.

Пожав руку графа, леди Лорридэль назвала его именем, которого не произносила со времен своего девичества.

– Ну что, Молинё, – сказала она, – это и есть твой внук?

– Да, Констанция, – отвечал граф. – Фаунтлерой, это твоя тетка, леди Констанция Лорридэль!

– Как поживаете, тетя? – осведомился Фаунтлерой.

Леди Лорридэль положила ему руку на плечо и, посмотрев на обращенное к ней лицо, горячо поцеловала ребенка.

– Да, я твоя тетя Констанция, – сказала она, – я очень любила твоего бедного папу, а ты очень похож на него.

– Я рад, когда мне говорят, что я похож на папу, – отвечал Фаунтлерой, – потому что, кажется, его все любили – совсем как Милочку, тетя Констанция. – Последние два слова он прибавил после непродолжительной паузы.

Леди Лорридэль была в восхищении. Она нагнулась и снова поцеловала его, и с этой минуты они сделались большими друзьями.

– Что ж, Молинё, – сказала она, – лучшего нельзя было бы и желать.

– Да, я тоже так думаю, – сухо ответил лорд. – Он – славный мальчуган. Мы большие друзья, и, представь себе, он считает меня добрейшим филантропом. Признаюсь тебе, Констанция, – впрочем, ты и сама увидела бы это, – что на старости лет я рискую потерять голову от любви к нему…

– А что его мать думает о тебе? – спросила леди Лорридэль с обычной прямотой.

– Я ее не спрашивал, – ответил граф, слегка хмурясь.

– Ну, знаешь, – сказала леди Лорридэль, – я буду с тобой откровенна с самого начала и скажу тебе, что не одобряю твоего образа действий относительно невестки. Я намерена посетить миссис Эрроль, как только будет возможно. И если ты хочешь со мной поссориться из-за этого, то лучше скажи сразу. То, что я слышу об этой молодой женщине, убеждает меня, что ребенок ей всем обязан. Даже в Лорридэль-Парке до нас дошли слухи, что все бедняки ее положительно обожают…

– Они боготворят его, – сказал граф, кивая на Фаунтлероя. – Что касается миссис Эрроль, то надо сознаться, что она очень миловидная женщина. Я очень обязан ей за то, что она передала часть своей красоты мальчику, и ты можешь поехать к ней, если хочешь. Я требую только одного, чтобы она оставалась в Корт-Лодже и чтобы ты не требовала от меня свидания с нею. – И он опять нахмурился.

– Однако он уже не так ненавидит ее, как прежде, это ясно, – говорила потом леди Лорридэль своему мужу. – Он заметно изменился. Как это ни странно, Гарри, но я убеждена в том, что именно привязанность к этому милому малютке заставит его превратиться в настоящего человека. Ведь ребенок положительно любит его – это видно по его обращению с ним. Его сыновья предпочли бы скорее приласкаться к тигру, чем подойти к отцу.

На другой день она поехала к миссис Эрроль и, возвратившись оттуда, сказала брату:

– Молинё, она самая очаровательная женщина, какую я когда-либо встречала! Что у нее за милый голос – точно серебряный колокольчик. Ты должен благодарить ее за то, что она дала твоему внуку. Она передала ему не только свою красоту, но и ум, и доброе сердце, и ты делаешь большую ошибку, не приглашая ее переехать в замок. Я непременно попрошу ее к себе…

– Она никуда не поедет без сына, – проворчал граф.

– Я заберу и мальчугана, – возразила, смеясь, леди Констанция.

Но она знала, что граф ни за что не уступит ей Фаунтлероя. Она видела, как привязанность их друг к другу росла с каждым днем и как все честолюбивые замыслы старого графа окончательно сосредоточились на этом очаровательном ребенке.

Леди Лорридэль хорошо понимала, что главным поводом к большому званому обеду явилось тайное желание графа показать обществу своего внука и наследника и убедить всех, что мальчик, о котором так много говорили, в действительности гораздо выше расточаемых ему похвал.

– Ведь всем известно, что он терпеть не мог своих старших сыновей, которые отравляли ему жизнь, – говорила леди Лорридэль. – В данном случае его гордость вполне удовлетворена.

Между тем все, получившие приглашение графа, сгорали от нетерпения поскорее увидеть маленького лорда Фаунтлероя.

И вот наконец он вышел в гостиную.

– У мальчика хорошие манеры, – предупредил заранее граф. – Он никому не помешает. Дети обыкновенно или глупы, или несносны – таковы были и мои дети, но мой внук умеет отвечать, когда его спрашивают, и молчит, когда с ним не говорят. Он никогда не бывает назойлив.

Однако мальчику недолго пришлось молчать. Всем хотелось поговорить с ним. Дамы ласкали и расспрашивали его, мужчины также обращались к нему с вопросами и шутили с ним, как пассажиры на пароходе при переезде через Атлантический океан. Фаунтлерой не совсем понимал, отчего они смеются над тем, что он говорит; впрочем, он привык к тому, чтобы смеялись, когда он говорит совершенно серьезно, и не обращал на это внимания. Вечер показался ему восхитительным. Роскошные комнаты были ярко освещены и красиво убраны цветами, мужчины весело разговаривали, дамы поражали своими великолепными туалетами и драгоценными украшениями. Среди гостей находилась одна молодая леди, только что приехавшая из Лондона, где провела «сезон». Она была так очаровательна, что Цедрик все время не сводил с нее глаз. Это была высокая красивая девушка с гордой головкой, мягкими темными волосами, большими синими, как васильки, глазами и великолепным цветом лица. На ней было чу´дное белое платье и жемчужное ожерелье. Около нее все время толпились мужчины, наперерыв ухаживая за нею, и Цедрик поэтому решил, что она, должно быть, какая-нибудь принцесса. Он так ею заинтересовался, что незаметно для себя подвигался все ближе и ближе к ней, пока она наконец не обернулась и не заговорила с ним.

– Идите сюда, лорд Фаунтлерой, – сказала она, улыбаясь, – и скажите мне, отчего вы так на меня смотрите?

– Я все думал, как вы красивы, – отвечал юный лорд.

Кругом раздался хохот; молодая девушка также засмеялась и слегка покраснела.

– Ах, Фаунтлерой, – сказал один из мужчин, смеявшийся больше других, – пользуйтесь временем! Когда вы будете постарше, то не решитесь этого сказать.

Источник

Рейтинг товаров
Adblock
detector